Фото из свободных источников

На "Место встречи. Сибирь" теперь регулярно будут появляться истории о женщинах, оставивших след в искусстве. Первой дамой, которая привлекла внимание автора, Аси Бессоновой, стала Черубина де Габриак.

В одном мае к Максимилиану Волошину в Коктебель приехали двое – всем известный Николай Гумилёв и известная немногим Елизавета Дмитриева. Так начинается эта история.

Елизавета Дмитриева – молодая, с необъятным талантом и великой душой. Она изучала литературу, знала французский, писала стихи. Снаружи – неприметная, маленькая, тихая, но несущая в себе всё самое волшебное и светлое. Слабая телом, но сильная духом. С самого детства она мучилась болезнями, всю жизнь хромала, оттого, наверное, и тянулась к прекрасному.

Их первая встреча с Гумилёвым была недолгой, но знаменательной. Они познакомились в Париже,  в мастерской у художника Себастиана Гуревича. Оба учились в Сорбонне и обожали поэзию. Они много говорили, он подарил ей букет гвоздик. Следующая встреча состоялась только через два года. Их представили друг другу, но они ,конечно, в этом не нуждались. Потому что помнили. Дмитриева позже напишет в своей «Исповеди»: «Он поехал меня провожать, и тут же сразу мы оба с беспощадной ясностью поняли, что это «встреча» и не нам ей противиться».

Жизнь их была поистине волшебной. Они читали друг другу стихи, тонули в искусстве. Гумилёв часто предлагал ей руку и сердце, она упрямо не соглашалась. Дело в том, что у Елизаветы Дмитриевой было большое сердце, была любовь, и был жених. Она писала: «Он знал, что я не его невеста, видел даже моего жениха. Ревновал. Ломал мне пальцы, а потом плакал и целовал край платья».

И вот они едут в Коктебель. К Максимилиану Волошину, который был для Дмитриевой и землёй, и небом, и морем, и всем. Он всегда виделся ей недосягаемым, неземным. А потом он признался ей в любви. Гумилёв уехал. А с Волошиным они совершили самую громкую мистификацию Серебряного века.

Однажды в редакцию журнала «Аполлон» пришло письмо, в нём –стихи за авторством некой Черубины де Габриак. На конверте был чёрный сургуч, а на нём надпись – «Vae victis!»(горе побежденным). Это послание, конечно, свело всех с ума. Как и было задумано. Образ таинственной католички с бронзовыми волосами, томным голосом и хрустальным именем был придуман Волошиным для Елизаветы Дмитриевой, которая, к сожалению, очень быстро с этим образом срослась.

«Все ласки других женщин не стоят моих жестокостей! Я самая мрачная из девушек. Мне кажется, что помню, как я соблазняла ангелов. Увы! Цветы и дети умирают в моей тени. Я знаю наслаждения, в которых гибнет всякая надежда».

Весь состав редакции «Аполлона» тщетно пытался выследить прекрасную Черубину, но довольствовался только телефонными звонками. Все пророчили Черубине большое поэтическое будущее, и только Волошин пророчил его Дмитриевой.

«Сейчас мы стоим над колыбелью нового поэта. Это подкидыш в русской поэзии. Ивовая корзина была неизвестно кем оставлена в портике Аполлона. Младенец запеленут в белье из тонкого батиста с вышитыми гладью гербами, на которых толеданский девиз: «Sin miedo»(без страха). У его изголовья положена веточка вереска, посвященного Сатурну, и пучок «capillaires», называемых «Венерины слезки»».

Елизавета носила в себе эту тайну ровно столько, сколько могло выносить её сердце. Она сдалась переводчику «Аполлона» фон Гюнтеру, который оказался не по-человечески жаден до сплетен - он и начал это разоблачающую цепочку, которая прервалась на главном редакторе «Аполлона» Сергее Маковском. И он позвонил Елизавете.

 

 

 

«В комнату вошла, сильно прихрамывая, невысокая довольно полная темноволосая женщина с крупной головой, вздутым чрезмерно лбом и каким-то поистине страшным ртом, из которого высовывались клыкообразные зубы. Она была на редкость некрасива. Или это представилось мне так — по сравнению с тем образом красоты, что я выносил за эти месяцы?».

Сильно испортились её отношения с Гумилёвым. Она отказывала ему в замужестве, а он – говорил о ней ужасные вещи. Справедливость пытался восстановить Волошин, но безуспешно: затрещина, нелепая дуэль с Гумилёвым, оба промахнулись. 

Позже она написала:

Вот и всё. Но только теперь, оглядываясь на прошлое, я вижу, что Н. С.(имеется в виду Николай Степанович Гумилёв) отомстил мне больше, чем я обидела его. После дуэли я была больна, почти на краю безумия. Я перестала писать стихи, лет пять я даже почти не читала стихов, каждая ритмическая строчка причиняла мне боль; — я так и не стала поэтом — передо мной всегда стояло лицо Н. Ст. и мешало мне.»

Стихов Елизавета больше не писала. Она вышла замуж за инженера и уехала в Туркестан. Так заканчивается эта история.

 

P.S. Из «Исповеди» Елизаветы Ивановны Дмитриевой:

 «Я не могла остаться с ним, и моя любовь и ему принесла муку. А мне? До самой смерти Н. Ст. я не могла читать его стихов, а если брала книгу — плакала весь день. После смерти стала читать, но и до сих пор больно.

Я была виновата перед ним, но он забыл, отбросил и стал поэтом. Он не был виноват передо мной, очень даже оскорбив меня, он еще любил, но моя жизнь была смята им — он увел от меня и стихи и любовь…

И вот с тех пор я жила не живой; — шла дальше, падала, причиняла боль, и каждое мое прикосновение было ядом. Эти две встречи всегда стояли передо мной и заслоняли всё: а я не смогла остаться ни с кем.

И это было платой за боль, причиненную Н. Ст.: у меня навсегда были отняты и любовь и стихи.

Остались лишь призраки их…».

 

С моею царственной мечтой

Одна брожу по всей вселенной,

С моим презреньем к жизни тленной,

С моею горькой красотой.

 

Царицей призрачного трона

Меня поставила судьба...

Венчает гордый выгиб лба

Червонных кос моих корона.

 

Но спят в угаснувших веках

Все те, кто были бы любимы,

Как я, печалию томимы,

Как я, одни в своих мечтах.

 

И я умру в степях чужбины,

Не разомкну заклятый круг.

К чему так нежны кисти рук,

Так тонко имя Черубины?

                          Черубина де Габриак (Елизавета Дмитриева)

 

Ася Бессонова