Фото автора

Если программа Word подчёркивает половину вашего текста красным цветом, это ещё не значит, что в школе у вас была двойка по русскому языку. Сказительница Таисья Пьянкова, основоположница настоящего сибирского фэнтези, создала в своих книгах уникальный волшебный мир, герои которого говорят на особом языке, сохранившемся в народе сибирской глубинки и интуитивно понятном каждому из нас. Ну-ка, кто из вас знает, кто такой «полскокыш»? А что такое «бучало»? У кого из ваших знакомых «бубнявый» голос? Таисья Пьянкова – известный автор сибирских сказов, член Союза писателей России. Корреспондент «Место встречи. Сибирь» встретился с ней, чтобы поговорить о её творчестве, детстве и о том, какие перипетии судьбы сформировали мировоззрение будущей писательницы. 

―Таисья Ефимовна, в ваших сказах много необычной лексики: сибиризмов, диалектизмов и даже совершенно уникальных авторских слов. Где вы их берёте – в книгах, словарях или от людей? 

― Дело в том, что мы до сих пор пользуемся такими словами, просто упускаем это из виду. Как музыкант или композитор слышит каждую ноту, так я слышу слова. Я никогда записных книжек не завожу, вообще никаких записей по жизни не делаю, просто всё откладывается в голове. 

 

― Вы встречаете эти слова в разговоре только с деревенскими жителями или с городскими тоже?

― С деревенскими, конечно, больше. Но не забывайте, что у нас в городе чуть ли не половина сельского населения. Тут даже искать ничего не надо. Порой такое услышишь, что диву даёшься, я иногда просто ахаю! Почему всё это сохранилось, и, главное, почему люди этого не слышат – вот что меня всегда удивляет. И словечки, и поговорки, слава богу, до сих пор живут в народе.

 

―А у вас есть любимая поговорка или девиз, который помогает вам жить?

Девиз у меня очень серьёзный:

Запомни на века –

Уж такова природа:

Где нету языка,

Там нету и народа.

 

―Сначала вы были поэтом и только потом стали писать сказы?

Сочинять я начала с самого детства, сколько себя помню. Было мне года четыре, когда бабушка склонилась надо мной (было раннее утро, часа три-четыре утра) и спросила: «Опять сочиняешь?» Но я тогда сочиняла сказки, а стихи появились гораздо позже. Я всегда была впечатлительным ребёнком. Часто, когда дома никого не оставалось, я брала валенок и начинала воевать с Гитлером: стреляла в него из валенка куда-то под кровать. Но интересно то, что я никогда не ощущала себя маленькой, я всегда всё понимала, как взрослая. И враньё, и человеческие страдания... Особенно, когда с фронта начали прибывать инвалиды: всё это было для меня настолько живо, настолько понятно! Для детской души это, безусловно, было большой трагедией.

 

― Какое соотношение вымысла и реальности в ваших сказах?

― Например, мой первый сказ, с которого всё началось, называется «Нечистая троица», и сюжет взялся вот откуда. После того, как папу репрессировали и расстреляли и умерла мама, вся наша большая семья жила в Татарске, и жила, по сути, огородом. Война ведь была. И вдруг, ни с того ни с сего, приехали какие-то люди и половину этого огорода у нас отняли. Бабушка, конечно, была в страшном горе. Потом, через много лет, этот случай пришёл мне на ум, вспомнилось бабушкино горе, и я решила: «Дай-ка, думаю, напишу об этом, чтобы хоть душу отвести». Вроде как отомстить. Была у меня такая нехорошая мысль… хотя нет, почему же, нормальная мысль! Сказ я тогда написала на одном дыхании, за неделю. Впоследствии в этом сказе ни один редактор не менял ни одного слова. Тогда я ещё не знала всего труда сказового письма, но так уж у меня получилось. Видимо, наболело и наросло,  материала было много.

 

― У вас был когда-нибудь творческий кризис?

― Когда замуж вышла. Я три года не писала и очень жалею о том, что упустила это время.

 

― И как творческому человеку преодолеть такой период?

― Когда я долго не творю, я становлюсь злой,  излишне нервной. И мир кажется не в том цвете, и ты сам себе противен. Нет, нет, творческому человеку просто нельзя такого допускать. По-русски говоря, он от этого звереет.

 

― В основе повести «Я дочь врага народа» лежит история вашего собственного детства, проведённого в детских домах. Что помогло вам выжить в таких тяжёлых условиях и при этом сохранить оптимизм, любовь к жизни?

― Прежде всего, вернёмся к тому, что я всегда всё осознавала как серьёзный большой человек. И ответить могла. Вот почему меня не любили в детдомах? Потому что я могла достойно ответить и всегда попадала в цель. Зря никогда ни на кого не задиралась, но и прощать тоже ничего не прощала. Поэтому во всех детдомах начальство старалось от меня избавиться. Два раза я сама убегала. Ездила «к Сталину». Мы с друзьями каждый раз смеёмся, когда я рассказываю эту историю. Один раз я уехала, но меня поймали. А второй раз я случайно уехала в другую сторону, в Барабинск. Вот это было обидно, сильно обидно!

 

― Если бы чудо произошло, и вы бы добрались до Сталина, что бы вы ему сказали?

Такого чуда, конечно, никогда бы не случилось. У меня было желание рассказать ему о том, как у нас было плохо, как воровали питание. Случилась в то время одна история, когда, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Я как раз приехала в новый детдом, буквально ночь там провела, а уже на следующую ночь директор вместе с кастеляншей этот детский дом обокрал. У нас в то время была полуторка и американские подарки. Так вот, они сгрузили в машину не только эти подарки, но и наше всё прихватили. А ведь как раз было время подготовки к школе. Но чем этот директор мне помог – он сжёг все документы, и никто не успел узнать, что я дочь «врага народа». В будущем это сильно мне помогло. Так я потом об этом никому и не сказала, только врачу одному. Он сам был ссыльный, поэтому я ему доверилась.

 

― В одном из интервью вы сказали, что в детском доме вас не любили только днём, а ночью, наоборот, любили, потому что вы рассказывали сказки.

― Это так. Фантазии у меня всегда было полно, и я много читала, а потом пересказывала прочитанное, дополняя и перерабатывая сюжеты на свой лад. И Жюля Верна переиначивала, и Дымова, а моей любимой книжкой была сказка «В стране дремучих трав» Владимира Брагина. Уж там я как могла, так и фантазировала. И девчонки очень любили мои рассказы. 

 

 

― В начале нашего разговора вы сравнили мастерство писателя и мастерство музыканта…

― Каждое литературное произведение должно иметь свою музыку. Если в произведении музыки нет, его и читать никто не станет. Вот почему сейчас рынок переполнен книгами, а их никто не читает? Потому что люди, которые пишут, не слышат слово. Не слышат его музыки.

 

― Вы имеете в виду ритм?

― Я имею в виду словосочетания и буквосочетания. Есть слова, которые несут в себе страшную энергию. Само по себе слово кажется безобидным, но поставь его в предложение – и всё предложение замарширует. Я порой только открою книгу – ой, нет, нет, нет. Такое читать просто нельзя, это портит человеку вкус.

 

― Поэзия в этом смысле вам очень помогла, как я понимаю.

― Если бы я могла, то я бы в школах ввела обязательный урок поэтики. Только так можно научить человека слышать слово по-настоящему.

 

― А если ребёнку совсем не дано писать, что ему делать на этих занятиях?

― Тогда ему нужно становиться читателем. И вот этому как раз можно научить. А ведь это дорого стоит, когда есть хороший читатель.

 

― Есть ли в ваших сказах персонаж, прототип которого – вы сами? С кем вы себя ассоциируете?

― Считается, что писатель всегда пишет себя. Но я саму себя в сказах никогда не изображаю. Я вхожу в сказы скорее как хозяйка, как добрая мать, как нянька, как заботливый наблюдатель... Я вольна там становлюсь: могу наказывать, могу поощрять, могу судьбой распоряжаться. А мои герои мне доверяют или сопротивляются. Я там живу. Сейчас я уже привыкла к компьютеру, а раньше писала ручкой, чаще даже карандашом. Мне почему-то обязательно нужна была тетрадь именно в клеточку. И вот только я беру в руки карандаш, сажусь над тетрадкой – всё: меня здесь нет, я уже в другом мире. И мне там хорошо. Я всю жизнь прожила в двух мирах.

 

― В ваших сказах часто упоминаются приметы: например, Стратилат-тепляк – 1 сентября, к этому дню «кумушка-непогодушка начинает крутой зиме квашню заваривать», или Иван Постный – 11 сентября, самая слякотная пора сибирской осени. Насколько точно работают эти приметы?

― Работают-работают! Иван Постный – всегда плохая погода. А дни с 11 по 14 сентября, промежуток между старым и молодым бабьим летом, ещё называют «змеиными кучками», потому что в это время змеи сползаются в одно место. В эти дни тоже всегда слякотно.  

 

― Что позволяет определить ваши сказы как именно сибирские?

― Тут не может быть ошибки, потому что я всю жизнь прожила здесь. Я даже родилась на Красном проспекте, прямо на улице, на крыльце родильного дома – мою маму не довезли. Заорала сразу на всю Сибирь. И с тех пор я никаким другим языком не пользовалась. Тем более, что я много жила по деревням: сначала в детдомах, а потом ещё семнадцать лет в Усть-Чёме, это село в Искитимском районе. Я очень хорошо знаю деревенский язык, в том числе язык архаичный. А один астролог вообще сказал мне, что я живу на земле шестую жизнь, и живу именно в Сибири. Больше, по его словам, я нигде никогда не жила.

 

Антонина Кощеева