Фотографии Влада Некрасова

Сцена непривычно пестра. Чёрно-белую гамму, которой обычно встречают нас музыканты на концертах симфонического оркестра, сегодня нарушает молодой альтист в ярко-синей толстовке и скрипачка в розовом платье. Остальные музыканты тоже предстали перед публикой в повседневной одежде. Что за хаос творится на сцене? Ответ ищите в материале корреспондента «Место встречи. Сибирь» Петра Маняхина, который побывал на открытой репетиции Новосибирского академического симфонического оркестра.

Музыканты настраиваются, зал наполнен пугающе-заунывными звуками. Вой инструментов обрывается. Входит Гинтарас Ринкявичус в чёрной майке и джинсах, ловит порцию аплодисментов и извиняется перед зрителями:

— Мы сегодня на публику особо внимания не обращаем, а продолжаем репетировать. Так что заранее прошу извинить за все неточности! (оркестру) Господа, прошу, восемь тактов с начала.

Дирижёр взмахивает палочкой, и первые ноты четвёртой симфонии Чайковского льются в зал. Неожиданно руки дирижёра опадают, оркестр затихает.

 

 

— Нет, не так! Нужно «та-та-та-та-там». А вы что играете? Снова первые восемь тактов. Прошу вас!

Музыканты играют пару тактов симфонии Чайковского. Ринкявичус садится на раскладной стул и отрицательно качает головой. Полный мужчина во втором ряду синхронно повторяет движение дирижёра.

— Это всё так обыденно и предсказуемо! Прошу, ещё раз.

Оркестр играет один и тот же фрагмент, пока дирижёра не удовлетворяет результат. 

«Перед работой над большим произведением я иногда провожу беседу с оркестром, объясняю, что хочу сыграть. Большой нудной лекции читать не надо, но расставить акценты необходимо. Например, мы играем «Оберон» Вебера. Мне нужно объяснить, кто такой Оберон. как я представляю эту комедию. Если дирижёр очень много говорит и не занимается какими-то штриховыми делами, это плохо. Надо играть, играть, играть, и музыканты интуитивно будут чувствовать то, что хочет дирижёр. Дирижёр должен лишь дать ассоциации, чтобы направить энергию оркестра в правильное русло. Музыковеды иногда неправильно трактуют какие-то сочинения, потому что они не соприкасаются с живой музыкой. Они читают, они слушают, но не чувствуют живого материала».

Оркестр с перерывами на расстановку дирижёром акцентов подбирается к середине симфонии Чайковского. В очередной раз Ринкявичус останавливается, но одна скрипка продолжает играть. Дирижёр подходит к скрипачу и палочкой водит по нотам:

— Вот тут не нужно углубляться, ведите ровнее. Извините, что я прошу вас сыграть немного механически, но в данном случае это необходимо. 

За всю репетицию никаких нареканий дирижёра не вызвал только перкуссионист. 

«Иногда возникают конфликты между замыслом дирижёра и творческими амбициями музыкантов. Здесь есть правила игры. Иногда может быть так, что музыкант интерпретирует произведение по своим каким-то инерционным моментам, потому что раньше он играл так, а, может быть, по своему убеждению, а, может быть, по своему образованию. Я не говорю, что это плохо, иногда музыканты даже лучше представляют некоторые произведения, и тогда тут нужно дискутировать, но мы не дискутируем во время репетиций, хотя иногда бывают эмоциональные всплески. Обычно музыканты воспринимают нормально и исполняют то, что от них хотят. Дирижёр — это диктатор, и он свою волю навязывает музыкантам».

 

 

Струнные переходят на пиццикато. «Тише! Тише!» — Ринкявичус сначала пытается перекричать оркестр, а потом и вовсе кладёт палочку на пюпитр:

— Понимаете, когда идёт пиццикато, у публики должно быть ощущение, что вы не играете! (залу) Мы не играем!

Публика отвечает смехом и аплодисментами.

Вступают духовые. Звучание становится всё более объёмным и громким, и вдруг всё обрывается.

— Никакого крещендо! Будьте любезны, испугайтесь один раз и сделайте так, чтобы в побочной партии этот испуг остался.

Неожиданно для публики оркестр начинает играть концерт Прокофьева №3 для фортепиано с оркестром. Как потом объяснил дирижёр, пришлось репетировать Прокофьева из-за нехватки времени перед встречей с солистом Андреем Коробейниковым. Сочинение звучит странно и непривычно без фортепиано, но дирижёр входит в экстаз, и репетиция превращается в самый настоящий концерт. Последний такт — дирижёр резко разворачивается к залу, выдыхает, собирает шквал аплодисментов и идёт общаться с публикой. 

 

 

«Исполнение зиждется на знании. Нужно постоянно учить партитуры и репетировать. Тут количество переходит в качество, в интуитивную игру. У музыканта должна быть интуиция, иначе всё будет неубедительно. Оркестр верит интуиции дирижёра, а тот, в свою очередь, доверяет оркестру. Тогда всё хорошо. Стравинский говорил, что дирижировать не надо, нужно знать музыку и отбивать такт».

 

 Петр Маняхин